1. Две ветви одного дерева

Я родился в январе 1947-го в небольшом узбекском городке Ангрен. Когда мне исполнилось четыре года, мой дед по отцу, Ли Вон Гык, тяжело заболел, слег и, умирая, собрал вокруг себя домочадцев. Старшему сыну, Ли Дук Сону, он завещал главенство рода, передал свои права и обязанности, а остальным строго наказал во всем ему повиноваться.

Затем к нему подвели поочередно пятерых внуков.

Троих - от Ли Дук Сона, и двоих - от Ли И Сона, второго сына. Четыре внука от старшей дочери жили тогда далеко, в Букинском районе, и потому не могли присутствовать на церемонии прощания. Всего дочерей у деда было пять, одна из которых обитала где-то в Китае, потерявшаяся еще в 1928 году в Приморье при самовольном переходе российско-китайской границы. Возможно, она живет там и поныне.

На тот момент я был самым младшим из внуков. А потому дед любовно погладил меня по голове и сказал:

Я смотрел на угасающего деда и, конечно же, не совсем понимал сути происходящего.

Он тихо умер к утру следующего дня, и безутешный женский плач возвестил жителям улицы Арычной о смерти еще одного переселенца. Деду было семьдесят лет.
Что же касается белого хлеба, то наказ этот мои родители, даже если бы очень захотели, выполнить были не в силах. Не знаю почему, но ни лихие годы войны, ни насильственное переселение в Среднюю Азию, ни трудные послевоенные годы не истребили в них дух размножения. Мать рожала мне братишек и сестренок почти каждый год. Андрюша, появившийся на свет до меня, и Олежек, возвестивший о своем появлении сразу после меня, умерли еще младенцами. Остальные чудом выжили и, забегая вперед, скажу, что в 1964-ом мама моя, Пак Людмила Георгиевна, советским государством была награждена за рождение одиннадцатого ребенка медалью «Мать-героиня» первой степени.

Деда я, конечно же, помню очень смутно. О нем мне рассказывала часто тетя по отцу, Ли Нюра, более пятидесяти лет прожившая на Бектемире, что под Ташкентом. Она у деда была младшенькой, и к моменту переселения ей было всего семь лет.

Ли Вон Гык, говорят, был очень строгим, его боялись даже соседи. Он слегка прихрамывал на левую ногу - результат увечья, полученного еще на Дальнем Востоке. В молодости он слыл отчаянным парнем, неоднократно вместе с другими смельчаками пересекал незаконно российско-китайскую границу, переплывая реку Амур под градом пуль.

В 1937-ом в составе переселенческого колхоза «Восточный партизан» семья деда обосновалась в Нижнечирчикском районе Ташкентской области. Правда, бабушка моя, Тян Анастасия, за два года до этого в возрасте 44 лет после продолжительной болезни умерла в Приморье, оставив на попечении супруга семерых детей.

Говорят, она была родом из интеллигентной семьи, слыла мастерицей на все руки, знала всю свою родословную до пятого колена. И еще говорят, что ей не было равных за кухонной плитой. Почти весь 1935-й год она пролежала в больнице во Владивостоке, а когда врачи вынесли неутешительный вердикт, дед привез ее домой и до самой кончины сам за ней ухаживал: делал уколы, кормил с ложечки, морально подбадривал.

Хоронили бабушку всем селом, народу собралось уйма. Вспоминали о ее добрых делах, о ее бескорыстии и мягкосердечии. Ли Вон Гык тяжело переживал потерю жены. Он был старше нее на одиннадцать лет, но в свои 55 выглядел молодцом. Смерть супруги добавила ему седины, он как-то весь обмяк, безвременно постарел. Но надо было продолжать жить, жить ради детей.

В день, когда всех односельчан погрузили в товарняк, и до отправки поезда оставалось всего несколько часов, дед пришел на могилу жены проститься. Его душа, его сердце навеки оставались здесь, на этой земле, где, может, провел он свои лучшие годы, и которые теперь останутся жить только в печальных воспоминаниях.

Через месяц после переселения за ним приехали двое в штатском. Увозили Вон Гыка на старенькой «полуторке» по единственной проселочной дороге, ведущей в областной центр. Необъяснимый страх сковал сердца вдруг разом повзрослевших детей, которые молча провожали самого близкого человека в неизвестность. И только младшая дочь, Нюра,

в последний момент вырвалась из рук старшего брата и бросилась вслед машине:

Долго еще клубилась за «полуторкой» густая осенняя пыль. А когда она улеглась, ветер погнал тугие волны по необозримым зарослям бурого камыша. Небо затянуло свинцовыми тучами, и стал накрапывать мелкий холодный дождь. Девочки долго и безутешно плакали, а сыновья, чтобы скрыть непрошенные мужские слезы, ушли на берег реки Чирчик.

К счастью, деда отпустили через два месяца. Он вернулся домой похудевший, осунувшийся, с букетом обострившихся болезней. По ночам надсадно кашлял, выходил из землянки на морозный воздух и подолгу дымил самокруткой. На вопросы односельчан относительно его ареста ничего не отвечал, а особо любопытствующих посылал так далеко, что у тех сразу отпадала охота к излишним расспросам.

Вон Гык слыл мастером на все руки, но особливо хорошо клал печи. Не важно какую - русскую или корейскую. Ту и другую он мог так искусно выложить, что все вокруг только диву давались. Его часто приглашали ремонтировать домашнюю утварь: паять кастрюли, собирать развалившуюся мебель, чинить утюги и тачать сапоги. В молодости он работал конюхом, и это ему тоже здорово пригодилось в Узбекистане. Дед часто повторял:

- Не ленитесь учиться всему тому, что подсовывает вам жизнь. Придет время, и ваше умение в том или ином деле обязательно будет востребовано.

Сегодня, когда молнией канули в Лету прожитые десятилетия, с удивлением осознаешь, как стопроцентно был прав старый Вон Гык.

Похоронили деда на ангренском кладбище, рядом с копром шахты № 9. Здесь, в забое, добывали уголь два его сына. Тут проходил трудовой фронт, сюда в годы войны направлялась значительная часть мужчин-переселенцев.

Через тридцать лет старое кладбище попало под снос - расширяющийся угольный разрез поглотил почти всю историческую архитектуру города: бараки, ветхие одноэтажные застройки, каменные дома, возведенные сразу после войны плененными японцами. Останки усопших перезахоронили, и теперь могила Вон Гыка находится рядом с могилами двух его сыновей.

 

Что же касается деда по матери, то это был интеллигент до мозга костей. В Приморье он долгое время проработал учителем начальных классов, водки не пил, слыл педантом, своих пятерых сыновей и двух дочерей воспитывал в большой строгости. С самого рождения он почему-то был наречен русским именем Георгий, чем очень гордился и ни от кого не скрывал, что отец его был зажиточным кулаком.

Помнится, в день смерти «вождя всех народов» он выстругал аккуратное древко, прикрепил к нему красное полотнище с траурными лентами и полез на крышу дома. Закрепив флаг на чердачном коньке, Георгий Пак торжествующе окинул взглядом соседние дома и был глубоко огорчен тем, что первенство в этом деле принадлежит не ему: алые полотнища развевались еще над многими фасадами.

Мне шел тогда седьмой год. Я с любопытством разглядывал лица мужчин, понуро собравшихся вокруг деда. Кисет с махоркой, пущенный по кругу, настраивал их на доверительную беседу. Говорили тихо, вполголоса - в стране был объявлен траур. Из разговоров взрослых я понял, что умер «очень мудрый» и «очень великий человек».

Как и тысячи депортированных в 1937 году корейцев дед не знал, кто был истинным организатором и вдохновителем этого чудовищного переселения. Ведь еще живы старики, которые, не зная всей правды, упрямо твердят: «Сталин не виноват, при нем нам жилось хорошо…».

В конце 50-х, когда корейцам разрешили передвигаться по стране, Георгий Пак, собрав свой скудный скарб, отправился вместе с семьей на Дальний Восток - спешил к исходу жизни на родину предков. Его память все еще хранила незабываемые картины Приморья: благоухающие сады, ухоженные поля, многочисленные корейские селения со своим национальным укладом, языком, обычаями. Но на родной стороне дед к великому своему разочарованию увидел совсем другое: одичавшие поля, заброшенные села, разорившиеся после войны рыбацкие поселки…

Его надежды, как видно, не оправдались. С тех пор в нем что-то надломилось: строже стали черты лица, а в глазах затаилась тоска. Через год он вновь возвратился в Ангрен и вместе с сыновьями стал строить на окраине города дом.

Пак Георгий умер в середине 60-х. Его тоже похоронили на ангренском кладбище. В земле, к которой он так и не прикипел душой. Он прожил на ней свои последние четверть века, как старое дерево, пересаженное на непривычную почву.

Забегая вперед, скажу, что из 14 детей - ровно столько суммарно было их у обоих дедов - на сегодня в живых не осталось никого. Факт печальный. Зато живут и здравствуют в разных странах - ближних и дальних - около ста их внуков, правнуков и праправнуков. Факт исключительно отрадный! Значит, не оборвется хрупкая нить, соединяющая поколения, и уцелевшая вопреки всему генетическая память не позволит нам всякий раз - по поводу и без - прикрываться удобным зонтиком обстоятельств и незримо превращаться в манкуртов.

 

2. Ш А Х Т Е Р Ы

 

До девяти лет я жил в Ангрене. Потом отец, рассорившись с родственниками и шахтным начальством, двинул в другие края, шукать, как он сам выражался, счастья. Благо, к тому времени с переселенцев сняли запрет на свободу передвижения. Куда только не забрасывала его судьба! Ему пришлось пройти через многие испытания, сыпавшиеся на его голову, как из рога изобилия. Вместе с ним мыкала горе и его многострадальная семья, которая количественно прирастала каждые полтора-два года. В 1966-м я закончил одиннадцатилетку, но пока я дожил до этого счастливого момента, переменил дюжину школ, поскольку отец имел большую «охоту к перемене мест» и вел, мягко говоря, цыганский образ жизни.

Впечатления раннего детства живут во мне наиболее ярко и выпукло. Хорошо помню длинные одноэтажные бараки из жженого кирпича, в которых жили семьи шахтеров-переселенцев. Их начали строить в годы войны и возводили вплоть до середины пятидесятых. Потом им на смену пришли легкие финские домики, в которые вселялись в основном добровольцы, приезжавшие по комсомольским путевкам на строительство Ангренской ГРЭС.

В память врезалась незабываемая картинка: на пустыре, на месте будущей электростанции строители забивают первый колышек. Спустя некоторое время здесь, как по волшебству, появляется палаточный городок, а еще через год - дюжина красивых улиц из легких финских домиков.

Города - как люди: у каждого своя биография. Нет двух абсолютно одинаковых городов, как нет двух абсолютно одинаковых людских судеб. Но есть в жизни каждого города памятные вехи, общность которых для всех очевидна. Скажем, первая палатка на месте будущего города, первый герой труда, первое орденоносное предприятие. Растут города - растет и их летопись. И уже вместо слова «первый» в ее страницы юбилейной позолотой вписываются слова «сотый», «тысячный», «миллионный». Мой родной город - не исключение… Он рос вместе со всей страной, добывал уголь и золото, строил заводы и фабрики, растил детей и заботился о ветеранах. Живя долгие годы в других местах, я радовался любой весточке об Ангрене. И позже, где бы я ни находился, меня всегда, до щемящей боли в груди, тянуло на малую родину. Недаром ведь говорят, что все мы родом из детства…

 

Когда я пошел в первый класс, мы уже жили в своем доме. Пусть крошечном, всего в две комнатки, но собственном. С сенями, покосившимся деревянным сараем и щедрым огородом, где летом росли огурцы, помидоры и огромные ярко-рыжие подсолнухи.

Зимой мне нравилось валяться на корейской печи-кудури, покрытой камышовой циновкой. Дети постарше спали в другой комнате, а младшие вместе с родителями - на печи-лежанке, которая сохраняла тепло до самого утра.

Никогда не забуду запаха толстых сдобных лепешек, испеченных на сковороде в топленом свином жире. На улице темно и холодно, отец собирается на шахту в ночную смену, а мать копошится возле керогаза, готовя ему тормозок. Облачившись в резиновые сапоги и промасленную телогрейку, запихав за пазуху узелок с немудреной пищей, он открывает дверь и растворяется в морозной ночи. Пешком ему идти до шахты около получаса. Я лежу на теплой печке-лежанке и мысленно иду рядом с отцом по узенькой тропинке вдоль шумной, темной речки. Мне становится страшно, и я никак не могу понять, почему это взрослые придумали работать ночью, разве нельзя все это делать днем?

Мне никогда не доводилось спускаться в шахту, в забой, на глубину в несколько сот метров. Говорят, новички чувствуют себя там не совсем уютно. Отец мой, Ли И Сон, нареченный в миру русским именем Николай, пришел на шахту вслед за старшим братом, Ли Дук Соном. Оба были мобилизованы повестками военкомата, но поскольку корейцев на фронт не брали, ими пополнялись ряды трудармейцев.

К моменту переселения ему исполнилось семнадцать. Односельчане прочили И Сону большое будущее, поскольку учился он блестяще, а на собраниях демонстрировал такие образцы ораторского искусства, что даже учителя диву давались. По приезде в Узбекистан отец умудрился поступить на учебу на горный факультет какого-то института, где проучился почти три года, пока не был призван в Трудовую Армию.

В забое шахты № 9 ему пришлось начинать с нуля. Двадцатидвухлетний мужчина - к тому времени он уже был женат на моей матери - схватывал все буквально на лету. Был крепильщиком, горнорабочим очистного забоя, десятником, мастером, начальником участка. Никто из корейцев-переселенцев и не мечтал о такой карьере. Максимум, чего достигали его сотоварищи, - должность десятника. Это позже, уже в семидесятых, когда на смену старшим приходили в шахту их дети после институтов, на многих инженерных должностях сидели мои соплеменники.

Отец в отличие от многих его сверстников прекрасно говорил по-русски. Оказывается, первые четыре года он учился на родном языке, остальные семь - на языке Пушкина и Толстого.

И тут я перехожу к описанию трагической страницы в жизни моего отца. Да и не только отца, а всей его семьи, поскольку он был ее единственным кормильцем. С первого дня работы на шахте он стал прикладываться к рюмке. Сначала робко, затем все чаще и смелее, а к исходу десяти лет пребывания на шахте о нем заговорили как о пропойце и скандалисте.

Все имеет свою первопричину. Не исключение из этого правила и мой отец. Их , причин, на мой взгляд, было несколько. Первая и, видимо, главная заключалась в том, что в 1941-м его насильно женили на моей матери.

А история эта такова.

Колхоз «Восточный партизан» - хозяйство небольшое по меркам того времени, занималось в основном рисосеянием. Чуть больше ста дворов приехало тогда на новое место, а спустя несколько лет около половины из них отпочковалось и ушло искать лучшую долю в низовья реки Аму-Дарьи. Остались те, кто был связан между собой дружбой, семейными узами, добрососедством или совместной работой.

Дед по отцу, Ли Вон Гык, и дед по матери, Пак Георгий, были друзьями. Их дома в Приморье и камышовые лачуги в пойме реки Чирчик стояли рядом. Они дружили, как сейчас выражаются, семьями, и ничто, казалось, не могло нарушить это, проверенное временем, священное чувство единения людей.

Так случилось, что отец, которому к тому времени исполнилось девятнадцать, охваченный юношеским пылом, шутки ради , стал приставать к восемнадцатилетней соседке Люде. И шутки ради, не думая о последствиях, вступил с ней, мягко говоря, во взрослые отношения.

Случилось это в разгар зимы, когда новоиспеченный студент, сдав успешно экзаменационную сессию, приехал домой на каникулы. Вскоре шутник вновь отбыл на учебу в столичный град, где , спустя некоторое время , встретил красивую девушку по имени Пхил Таня, тоже студентку, и влюбился в нее без памяти. Девушка ответила ему взаимностью, и все бы пошло своим чередом, если бы… не обстоятельства, которые иногда круто меняют жизнь человека.

О более чем близких отношениях своей дочери Люды со вторым сыном Вон Гыка Николаем вскоре узнал старый Георгий. Долго он шептался об этом происшествии в кругу семьи, пока, наконец, не решился пойти к своему другу и выложить ему все как есть. В истории сей не было бы ничего сверхъестественного, если бы Люда не была… беременна. Во всяком случае, Георгий был до глубины души возмущен именно этим фактом. Чтобы выкарабкаться из щекотливого положения, друзья решили детей тут же поженить, для чего вызвали для крутой беседы главного виновника происшествия, - моего будущего отца.

Сказать, что были слезы, уговоры и истерика - значит, ничего не сказать. Отец категорически все отрицал, а когда услышал о женитьбе, упал на пол и стал биться головой об стену. Но старики были непреклонны - сумел нашкодить, найди смелость взять ответственность на себя, будь, в конце концов, мужчиной! Это был приговор, и предпринять что-либо практически было невозможно.

Сестры жалели брата, но помочь ничем не могли. Незадолго до этого он рассказывал им о своем увлечении, показывал фотографию Тани, круглолицей и веселой, говорил, что скоро познакомит ее с родителями. Но жизнь, увы, внесла свои коррективы. Этот жестокий поворот в судьбе моего отца подтвердил непреложную истину, о которой он тогда еще не знал: за все в этой жизни надо платить, и платить не абы как, а сполна.

Зачатый вне законного брака, по молодости и неосторожности, мой брат Илюша появился на свет осенью 1942 года. Ли И Сон, в простонародье Николай, был спешно вызван из института домой на смотрины своего первенца. Был ли рад новоявленный отец рождению сына, никто не знает. Но то, что он в тот день впервые вдрызг напился, видели многие. Затем он беспробудно пил еще три дня, а на четвертый - укатил опять на учебу…

Встречался ли мой отец после насильственной женитьбы со своей новой любовью, тоже никто не знает. Но то, что после третьего курса он решил бросить учебу - факт неоспоримый, подтвержденный официальной справкой. Злые языки говорили, что институт он оставил после того, как Таня Пхил вышла замуж и уехала в другой город. Может и так.

Только очень кстати оказалась повестка военкомата, которая забросила его в Ангрен и с головой окунула в водоворот шахтерских буден.

Если говорить о второй первопричине, побудившей Ли И Сона к не совсем трезвой жизни, то она заключается в том, что он не выдержал испытания славой. Как же! Первый парень на деревне, грамотей, Цицерон, студент вуза, командир шахтеров! Повсюду только о нем и говорят, особенно в среде соотечественников-переселенцев. Как тут не закружиться голове! Не знал он тогда, к сожалению, что испытание славой и властью выдерживают очень немногие.

Есть и третья первопричина - деньги и собутыльники. Шахтеры получали неплохую по тем временам заработную плату. Ну почему не посидеть после работы часок-другой в пивнушке и не оставить там половину месячной получки? Особенно, если домой идти не очень хочется, а здесь

так много закадычных друзей, которые с тобой хоть в огонь , хоть в воду, до тех пор, пока звенит в кармане монета?

Долгие годы я пытаюсь обелить отца, оправдать его болезненную тягу к спиртному. Стараюсь вогнать себя в его шкуру и до конца понять: так ли был тяжел груз обстоятельств, что не нашлось другого выхода, и оставалось только безропотно плыть по течению, забыв обо всем на свете?

Шахтеры - народ бесшабашный, у них широкая натура. Помню, как они собирались по каким-нибудь памятным датам во дворе у дяди Дук-Сона. Женщины готовили что-нибудь вкусненькое, подавали на стол, потом уединялись в свободной комнате и до утра играли в корейские карты «хато». Мужики же всю ночь пили, пели мелодичные песни на родном языке, вспоминали былое. С восходом солнца жены уводили своих мужей по домам: одних волокли, другие с трудом ковыляли сами, третьи сопротивлялись и все норовили остаться еще на часок.

Это я сейчас понимаю, что многие из них пили не просто так, а чтобы отвлечься от тяжелых дум, хоть на какое-то время сбросить с себя груз повседневных забот.

На строительстве первых шахт в военные и послевоенные годы работало немало моих соплеменников. Они составляли более половины от общего числа рабочих. В Ангрене до сих пор помнят пионеров освоения «узбекской угольной кочегарки» Пак Петра, Тян Хак По, Дон Бен Суна, Пан Чан Пана, Юн Хва Гука, Тян Семена, Хон Федора, Цой Павла и многих-многих других. Худенькие, невысокого роста, в ватниках и стоптанных башмаках, они поначалу производили впечатление ребят робких и нерешительных.

Но парни эти были отнюдь не робкого десятка. Судьба вписала в летопись их жизни немало суровых страниц. Из горькой чаши лишений и невзгод все хлебнули с лихвой. Но ребята не сломались, выдюжили и продолжали творить историю диаспоры.

Нетрудно представить себе шахту того времени. В забоях преобладал примитивный ручной труд, была очень низкой квалификация кадров. Плюс ко всему, на тех первых шахтах разрабатывался начальный, самый верхний пласт угля, на глубине всего лишь 55 метров. Естественно, давление кровли было максимальным и деревянные крепи буквально через неделю после проходки распирало так, что откатчицы - а ими в основном работали женщины - не могли протащить вагонетку с углем. Сменным мастерам приходилось постоянно носить с собой топор, чтобы в местах зажима обтесывать стойки. От чудовищного давления распирало и рельсы. Слабым звеном было электрохозяйство. Для индивидуального освещения шахтеры пользовались лампой Вольфа, зачастую они были без стекол. «Идешь по штреку, а дым от ламп, как во время пожара», - вспоминали они. Обвалы в этих условиях были неизбежны.

Старожилы города рассказывали, скольких людей они потеряли из-за различных аварий. Это и понятно: ведь почти все делалось вручную - кирка, лопата, вагонетки на человеческой или, в лучшем случае, лошадиной тяге, работа до седьмого пота, часто по две смены подряд и никакой техники безопасности. Мало кто за долгие годы подземного труда не получал здесь травм.

Один из тех, кто получил в забое тяжелое увечье - крепильщик Ким О Хен.

Он приехал в Ангрен добровольно уже после войны. В шахту спустился впервые в 48-ом. Всего год проработал он под землей, как случилось несчастье. Сорвавшаяся вагонетка с углем, набирая скорость, едва не унесла его жизнь. О Хен успел отскочить в сторону, но поскользнулся и упал, оставив на рельсах два пальца правой руки. Вагонетка травмировала ступни обеих ног, повредила тазобедренный сустав. После длительного лечения он стал калекой, ему дали инвалидность. В неполные 25 лет молодой шахтер стал пенсионером. Ему пришлось потом всю жизнь прирабатывать, чтобы помочь жене поднимать пятерых детей.

Старожилы подсчитали: каждый второй шахтер того поколения травмирован, некоторые дважды. Каждый пятый стал инвалидом. И это при том, что в те годы суточная производительность шахты составляла всего 400 тонн. С левобережья реки Ангрен, где стоял копер шахты, до эстакады (погрузочного пункта) вагонетки с углем тащила лошадь. Одна лошадиная сила одновременно могла транспортировать 18 вагонеток!

Поистине «техника» была на грани фантастики.

В жизни шахтеров той поры были и светлые моменты. К ним, несомненно, можно отнести прибытие в марте 1943 года «солидного» подкрепления - девушек-добровольцев из разных уголков огромной страны. Поскольку мужских рук в разгар войны не хватало, власти решили бросить на трудовой фронт женскую рать. Полторы тысячи хрупких, необученных девчушек ринулись в бой, как говорится, не ради славы…

Для многих из них работа в шахте была началом трудовой биографии.

Что и говорить, они тоже хлебнули лиха. Страшное колесо войны прошлось и по их неокрепшим душам, оставив в сердцах глубокие , незаживающие вмятины.

После смены они выходили на поверхность черные, с угольной пылью на лицах, в грубых рабочих спецовках и шахтерских касках. Но когда они субботними вечерами облачались в свои женские наряды и выходили погулять, их было не узнать! Сколько свадеб было сыграно в те далекие годы! Белолицым девушкам нравились черноволосые узбекские и корейские парни, и они с удовольствием выходили за них замуж. Разыгрывались и жестокие семейные драмы по причине того, что некоторым женатым мужикам «седина вдруг ударяла в бороду, а бес вселялся в ребро».

Молодые и красивые, женщины эти взвалили на свои хрупкие плечи то, что считалось под силу только сильному полу. Вместе с мужчинами они делили все тяготы, в том числе и бытовые. Не хватало телогреек, обуви, спецовок, медикаментов. Но несмотря ни на что, люди выстояли.

Жили трудно, но дружно. Досуга почти никакого, но чтобы, скажем, был конфликт на национальной почве - такого никто не припомнит. Одной семьей жили украинец Григорий Данющенко и татарин Гунар Шакиров, кореец Цой Се Иб и еврей Ян Гринблат, узбек Абдурахман Маматов и русский Федор Мариничев, белорус Михаил Снопок и донской казак Степан Богомаз.

Был, говорят, и такой курьезный случай. Невесть откуда появился в системе общепита в те тяжелые времена армянин Карп Степанович по кличке «Пивная бочка». Заправлял он торговлей спиртным. Туго тогда было с деньгами, а до получки далеко. Вот и подкатывали к «Пивной бочке» шахтеры: налей, Степаныч, до получки, под карандаш». И Степаныч по доброте душевной никому не отказывал, наливал всем подряд, аккуратно записывая должников в специальную тетрадь.

Закончилась война, и в один из дней приехало высокое начальство вручать горнякам медали «За доблестный труд». В новом, добротно отстроенном клубе собралось тогда очень много народу. И когда в списке награжденных первой зачитали фамилию Карпа Степановича, зал взорвался от смеха и аплодисментов. Его вклад в успехи шахтеров в годы войны был неоспорим!

Продолжение находятся - 3, 4 гл. здесь; 5, 6 гл. - здесь; 7, 8 гл. - здесь.