Галина Леонова, Алматы: В 80-е годы на киностудии «Казахфильм» им. Шакена Айманова по сценариям Кима Ермеком Шинарбаевым были сняты три игровые художественные картины: «Сестра моя Люся», «Выйти из леса на поляну» и «Месть». Режиссеру несказанно повезло, поскольку лучшие мастера российского кино только и мечтали заполучить сценарий из рук известного писателя. Но он и не думал связывать свою судьбу с кинематографом, поэтому после пятидневного общения с начинающим казахстанским режиссером отказал и ему. «Раненый» таким вердиктом Ермек вернулся из Москвы. Но мысль сделать совместное кино не давала парню покоя пять месяцев.
– И вдруг я понял, что надо сделать, – вспоминает режиссер. – Я написал ему письмо, в котором использовал почти те же строчки, что были в рассказе Платонова «Фро»: «Анатолий Андреевич, вы не имеете права отказываться! У нас с вами будут замечательные дети, которыми мы будем гордиться...». И вот в 1985 году появился первый сценарий «Сестра моя Люся», который немедленно (!) советской властью был запрещен! Здесь, в Алма-Ате, прошло большое совещание Госкино СССР, где тогдашний первый зампредседателя произнес: «Я хотел бы вам сейчас сказать: «Если есть сценарий «Сестра моя Люся», то кино этого не будет никогда!!!» Было очень страшно слышать такое в апреле 1985 года, когда я понимал, что судьба фильма уже решена – его не будет. Но Анатолий Андреевич успокоил меня: «Это обязательно случится! Вмешаются высшие силы...»
Его слова оказались провидческими: наступила перестройка. И первая картина, которую запустили на «Казахфильме», была «Сестра моя Люся». Она, по признанию Шинарбаева, и сейчас вызывает в нем и сценаристе самые теплые чувства, как у миллионов зрителей. Через два года, в разгар перестройки, этот творческий тандем сделал еще одну ленту – «Выйти из леса на поляну». Ее режиссер условно назвал русской картиной, первую – казахской, а вот третьей стала «Месть» (1987) – корейская. С ней Ермеку Шинарбаеву довелось побывать на многих международных фестивалях, в том числе в 1991 году на Каннском, где она была представлена в программе «Особый взгляд». Спустя почти двадцать лет, в прошлом году, «Месть» снова была показана в Каннах, но уже в обновленной копии. За восстановление этой картины взялся Всемирный фонд кино, созданный одиннадцатью выдающимися режиссерами во главе с Мартином Скорсезе. Только один фильм в год удостаивается такой чести: быть «перерисованным» заново. И теперь он будет жить бесконечно. Любопытно, что на запуск этой картины требовалось 2 миллиона рублей, но советское государство отпустило всего лишь 840 тысяч. А Всемирный фонд кино потратил пять с половиной миллионов долларов, чтобы лучшие специалисты восстановили каждую клеточку «Мести».
"Месть". 1989. Рецензия Г.С.Померанца.
Фильм «Месть». 1989. «Казахфильм». Сценарий – А. Ким. Постановка – Е.Шинарбаев. Оператор – С.Косманев. Художник – Е.Елисеева. Композитор – В.Шуть. Звукооператор – Г.Мукатаева.
Выйти из лабиринта ненависти.
…Кончилась первая аллегорическая новелла этого фильма, показавшаяся мне довольно скучной, - и вдруг началось самое важное: столкновение обиды, ненависти, жажды возмездия с чувством внутренней бесконечности; потопление жгучей, нестерпимой обиды, потопление правого гнева, святой мести. Как будто громоздились числа на числа – и вдруг, поделённые на бесконечность, стали нулём…
Я смотрел фильм и вспоминал случай из собственной жизни. В 1943 году мне ужасно портил кровь один человек, от которого я зависел. Я не хотел на него работать и в подходящий момент подал по начальству рапорт: прошу назначить меня на такую-то должность в стрелковый батальон. Дольше четырёх месяцев на этой должности никто не служил, так что вакансии всегда были. Мне повезло: я отделался ранением (2 шанса из трёх, третий – смерть). И вот 20 лет спустя этот человек приходит в фундаментальную библиотеку, узнаёт меня, угодливо улыбается и спрашивает: как найти материал по истории партийных организаций Сибири. Я спокойно дал справку, но разум мой был потрясён. Меня поразило, что не осталось ни следа от ненависти, сжигавшей меня когда-то. И не то чтобы я старался победить свою страсть; нет, её просто смыло, ничего не осталось. Комок ненависти растворился и исчез в каких-то прикосновениях к вечности, которые судьба мне дала.
Этот случай вместе с другими, о которых не буду рассказывать, помог мне понять утверждение, что в глубине бытия, в вечности, зла нет, что всё зло во времени. И можно не ждать 20 лет, а одним усилием духа, одним толчком откуда-то изнутри стряхнуть реальность зла, как кошмарный сон, проснуться от кошмара времени.
Недавно мне напомнил об этом один норвежец, старый уже человек. Он приехал в Москву разобраться, что у нас происходит, почему Шафаревич, автор книги «Социализм», написал «Русофобию», почему так часты взрывы ненависти в нашей стране. Мы говорили о психологии ненависти, и норвежец рассказал, как он от неё отделался. Он участвовал в Сопротивлении, был схвачен, подвергнут пыткам, приговорён к смерти – и освобождён восстанием, концом оккупации. На несколько дней человек ушёл в горы собраться с мыслями (переход от камеры смертника к свободе был слишком резким). И вдруг почувствовал, что должен простить своего палача. Тот теперь сидел под стражей. Человек получил с ним свидание и сказал, что прощает его и не будет давать показания. И что мать просила передать, что будет молиться за него. Огромный детина (кулаки, как палицы) пошатнулся и весь затрепетал. Его увели. Другие на него дали показания, он был осуждён и казнён, но перед смертью попросил священника и прчастился. «И я понял, - закончил норвежец свой рассказ, - что для Бога душа этого эсэсовца так же дорога, как моя».
Если вам прощение не удаётся, если вас томит жажда возмездия за события 50-ти, 60-ти, 70-летней давности (и даже шестисотлетней – бывает и так), то это не верность памяти семьи или народа, а болезнь. Чем больше я вижу, тем больше убеждаюсь, что нормальный человек свободен от ненависти. Что школа ненависти – это школа безумия. И наша страна была в школе безумния примерно 75 лет (с начала Первой мировой войны – и без перерыва; менялись только субъекты ненависти: немцы, буржуи, кулаки, троцкисты…). Так что если мы не совсем ещё свихнулись, то надо удивляться нашей психической стойкости. Я думаю, что всё понимает Анатолий Ким, автор сценария, писатель, как сейчас принято говорить, русскоязычный, то есть достаточно втянутый в наши русскоязычные проблеиы. И всё понимает молодой казахский режиссёр Ермек Шинарбаев. В своём фильме, разыгранном корейскими артистами на корейском материале, они пытаются показать точку тишины, точку покоя, в которой стихают помрачающие разум страсти и делается видно просто то, что есть.
Действие фильма начинается в Корее в 1915 году. Богатый крестьянин Цай обидел Яна. На другой день Ян, охваченный внезапным, неожиданным для него порывом ярости, хватает попавшийся под руку серп и убивает дочку Цая. Убийца бежит в Китай. Цай закладыват свою землю и едет искать Яна – убить его тем же серпом. Но когда злодей найден, волшебная сила удерживает мстителя. Потом нам показывают, как бродячий даос вылечил когда-то хрупкую девушку от неизлечимой болезни и велел служить Небу. А Небо дало задачу: выйти замуж за самого дурного человека, беречь его – и бескорыстно служить людям. Чтобы уравновесить сотворённое мужем зло? Может быть. Но это моя догадка. Мы видим только девушку с поразительно одухотворённым лицом и израненными ногами, зашедшую попросить обувь. Она выбирает Яна в мужья и лишает силы Цая, уже схватившегося за серп. С этих пор кочует по земле странная притча: убийца «с лицом, как вымя» и его святая жена. Что это – символ народа, в котором рядом со Смердяковым единокровный брат его, Алёша? И нельзя истребить Карамазовых, не убив Алёшу? Опять мои домыслы. Фильм ничего не разжёвывает. Он заставляет думать.
Между тем Цай, усталый и разбитый, возвращается домой. Он смирился бы, но воля к мести горит в безутешной матери. Она убеждает мужа взять наложницу. Родился сын, чуткий мальчик, зачарованный красотой мира. Но отец, умирая, передаёт ему месть. С этих пор Цай Сунгу больше не пишет стихов. Он весь ушёл в свою будушую месть. Центральная сцена фильма – разговор Цая Сунгу с даосом, своим бывшим учителем.
-Сунгу, пишешь ли ты по-прежнему стихи?
-Нет, я разучился, позабыл всё это.
-Человек всего лишь тростниковая флейта, на которой кто-то играет. Стихи, написанные тобой в детстве, говорят об этом. Нету такой истины, которую обозначают словом «я».
-Есть такая истина, святой учитель. Вот я, а вот вы.
-Две мимолётные иллюзии, два сна, о которых никто помнить не будет.
-Но ведь мы стоим здесь, святой учитель, и головы у нас мокрые от дождя.
-Не мокрые это головы, сынок, это две неясные сущности, блуждающие по своим призрачным путям между началами «инь» и «янь».
-Что же за путь у тех, кто погибает во младенчестве? У листвы, опавшей в самом начале лета? У маленьких, нечаянно утонувших в ведре?
-У них, сынок, не было никакого пути. Они вышли утром на дорогу, и их неожиданно настиг сон, и во время этого сна вОды, омывающие царство земной жизни, отнесли их назад, к самому началу круговращения. А у тебя и у меня другой путь, путь поэта и путь странствующего монаха.
-Если маленькому ребёнку отрубят голову, то о каких небесных законах можно толковать, святой учитель? Тогда только месть, вот единственный закон.
-Поверь мне, сынок, то, что мучит тебя, - сон. Долгий, тревожный, от которого ты когда-нибудь очнёшься. МЕсти не будет. И тогда стихи снова могут прийти к тебе. Если, конечно, музыкант захочет играть на своей забытой флейте.
Так чувство вечности высказывается на Дальнем Востоке. Христианский монах вспомнил бы другие слова. Но дело не в словах, а в самом чувстве. Слова не гасят ненависти. Только пережитое. Иногда его можно передать и без всяких слов в безмолвии, как Серафим Мотовилову. В нашей культуре самые лучшие слова найдены Силуаном Афонским: тот, кто не любит своих врагов и не молится за них, - не христианин. Он вне Бога, он орудие дьявола, какими бы святыми целями ни прикрывалась его ненависть… Но вот что замечательно: Силуан не сказал ничего нового. Он всего лишь заново пережил то, что сказано в Нагорной проповеди. С тех пор сотни миллионов были крещены – и только единицы почувствовали Христа.
Не так давно в интервью журналу «Огонёк» народный художник Илья Глазунов объяснил, почему он изобразил Льва Толстого уродом: проповедь ненасилия. Нельзя не защищать свой народ! Неясно, правда, почему надо сердиться на Толстого? Почему не на Христа? Он ведь тоже что-то такое говорил про взявшего меч и про правую щеку… Но Христос – это давно и неправда, а правда – русское православие, благославляющее русское оружие. И святые, которых Илья Глазунов так красиво рисует, по-видимому, мысляться им как своего рода небесные воины с незримыми копьями в руках (а Георгий – со зримым). Я не обличаю Глазунова, я думаю, что он выражает чувства миллионов Сунгу, вставших на тропу мести. За детей, подстреленных 9 января? За Цесаревича Алексея? За умерших с голоду на Украине? За сожжённых в крематориях Освенцима? И одни мстители точат свои серпы на других мстителей. Или палят друг в друга из градобойных пушек, как на границах Армении и Азербайджана.
И вот русскоязычный кореец А.Ким и русскоязычный казах Е.Шинарбаев показывают нам, что Цай Сунгу не может отказаться от мести. Разыскивая следы Яна, он добирается до Сахалина – и здесь его настигает смертельная болезнь. Из последних сил мститель ещё раз пускается в путь. Его ведут святые призраки отца, матери, убитой сестрёнки. И наконец – дом злодея… Но Ян умер год тому назад. Он со страху спился и сгорел пьяный в сарае. А старушка волшебница (другая актриса, но та же волшебница, остановившая когда-то Цая) вылечивает Цая Сунгу. Благодарный юноша хочет посвятить ей всю жизнь. Это не нужно. Вскоре она умирает.
В конце фильма две женщины бредут по колено в воде, собирая ракушки.
-Скажите, сестра Чен, для чего нам Небо даёт детей?
-Для Божественной радости, полагаю, сестрица.
-Вы ошибаетесь, для того дети, чтобы любовь блаженствовала на земле.
-Любовь… что-то я позабыла о ней. Любовь разулась, как мы с тобой, и на сопку убежала…
Спор подытоживает заря. Огромная красная заря над морем.
На фоне этой суровой недоговорённости ещё раз вспоминается ненужная аллегория в начале фильма, декоративный король, от которого уходит декоративный поэт, и лобовой титр: « За 200 лет до Гуттенберга в Корее существовало книгопечатание». В фильме и без того ясно, что корейской культуре есть что нам сказать; и, как писал Мацуо Басё, «стократ благороднее тот, кто, при свете блеснувшей молнии, не скажет: «Вот она, наша жизнь»». Всё сказано в самом тексте, в правдивой интонации девушки-волшебницы и даосского монаха, несущих Небесную правду в мир народных страстей. Без этой естественности возвышенного притча не дошла бы до сердца. А она доходит, и в непривычных лицах, в непривычных доктринах брезжит тот вечный свет, который так нам нужен, чтобы остановиться в точке покоя и увидеть выход из лабиринта ненависти.
«Искусство кино». 1990 г. №9
Источник
Философ-эссеист, культуролог, критик, мемуарист.
Родился в Вильнюсе в 1918 году, живет в Москве. Окончил Институт истории, философии и литературы (1940); не был допущен в аспирантуру из-за "антимарксистского" доклада о Достоевском. Участник войны, дважды ранен, награжден. После войны подвергался преследованиям за нестандартный образ мысли.
В 1949 году арестован и осужден за "антисоветскую агитацию", освобожден по амнистии в 1953 году, реабилитирован в 1956 году.
Работал библиографом, высказывая критическое отношение к действительности в машинописных текстах, подхваченных самиздатом; писал о Достоевском. Печатал статьи по культурологии в советских научных журналах (есть переводы на английский и французский языки в журнале "Diogenes", №№ 92, 96, 107) и философские эссе в антисоветском зарубежье.
С 1976 года по 1988 год имя Померанца было запрещено упоминать в советской прессе. В 1984 году "предупрежден об ответственности по ст. 190" (за "клевету на советскую действительность"). Книги выходили в Мюнхене — "Неопубликованное" (тексты самиздата 60-х гг.), 1972; в Париже — "Сны земли" (эссе о русской истории, культуре и замечательных современниках; критика философии истории Солженицына), 1984; в Нью-Йорке — "Открытость бездне. Этюды о Достоевским", 1989.
С 1990 года печатается в России: "Открытость бездне. Встречи с Достоевским", М., 1990; "Собирание себя" (цикл эссе о становлении личности), М., 1993; авторский сборник эссе в обложке журнала "Русское богатство", М., 1994, 2; "Выход из транса" (большая книга философских эссе), М., 1995; мемуарно-философская книга "Записки гадкого утенка", М., 1998; "Страстная односторонность и бессмертие духа" (сборник эссе, в основном о литературе), М., 1998. Многие произведения переведены и опубликованы на европейских языках.